Об эстетике Царства Небесного (эссе)

Московская Сретенская Духовная Семинария

Об эстетике Царства Небесного (эссе)

Александр Громотков



Размышления о природе времени, о восприятии мира, о первом человеке, о человеческом и божественном творчестве и о том, каково Царство Небесное...

Что такое настоящий момент? Настоящий момент — это точка времени, в которой будущее переходит в прошлое. Его, в сущности, и нет вовсе, это просто граница одного с другим. Может быть, поэтому так сложно, стоя перед нерукотворной, величественной красотой природы, раствориться в ней здесь и сейчас? Может быть, поэтому в руке возникает фотоаппарат, чтобы уже потом, дома, спокойно распространить созерцание этого момента в просторах прошлого, ностальгически повоздыхать и, вместе с тем, поукорять себя за то, что не выпил его красоту до дна тогда, в тот день?

Может, поэтому и не получается созерцать по-настоящему, потому что не саму красоту мы должны созерцать, а через нее  —  Автора?

Правда ведь, когда я остаюсь один на один со звездным небом, меня не перестает покидать ощущение, что между мной и звездами стоит какая-то стена, из-за которой разум, пытаясь схватить “сейчас”, неизбежно соскальзывает: то ответвляется мыслями в сторону, то рвется как-либо запечатлеть и “упаковать” увиденное на потом, то жаждет поделиться им с интернетом... Последний рефлекс, кстати, давно сложился в голове в такую небольшую притчу: приехал ты к старому другу-художнику в гости, а он для тебя подарок приготовил — написал прекрасную картину. Представляет он тебе этот плод своей безмерной любви, а ты, вместо того чтобы картину своими глазами прочесть и друга расцеловать, достаешь фотоаппарат, снимаешь ее, выкладываешь в сеть и ждешь комментариев, вроде “отличная фотография, молодец!..” Может, поэтому и не получается созерцать по-настоящему, потому что не саму красоту мы должны созерцать, а через нее — Автора? “Благослови, душе моя, Господа”, — твердим мы сквозь зубы внутри себя, словно дергая из последних сил ручной стартер сломанного двигателя: — “…Господи, Боже мой, возвеличился еси зело!” — выкрикивает двигатель отрывок песни и снова глохнет...

Музыка, кстати, в контексте рассматриваемой проблемы, загадочнее: рисунок читается статично, а музыка написана на самом временном потоке, тянется из будущего в прошлое. Проносясь сюжетом через злополучный настоящий момент, дергает струнки души. Музыка, в отличие от находящейся вовне природы, глубоко гнездится в нашем естестве. Рождается и воспринимается только в разуме, обладающем словом. Слово — ее стержень, а главный музыкальный инструмент — голос. Ее первозданный и высший смысл — в творчестве молитвенного пения, связи твари с Творцом. Однако, обязанная слову своим существованием, музыка способна и без него, одними лишь мелодическими конструкциями воздействовать на душу сильнейшим образом. Примером этого, хотя и экстремальным, являются некоторые языческие культы — ритмичные удары барабана замыкают время, гипнотизируют пропитанный дурманом разум и человек срывает со своей блудной души кожаные ризы, лишаясь духовного целомудрия в лесу своих фантазий и миражей.

Сложно не признать, что в нашем восприятии мира что-то не так, что-то сломано, что-то скрыто, все задумано иначе.

В общем, сложно не признать, что в нашем восприятии мира что-то не так, что-то сломано, что-то скрыто, все задумано иначе. Есть такая богословская идея о том, что природа времени, в котором мы сейчас пребываем, есть результат этого “слома”, что это время “временно”, несет определенную функцию, по исполнении которой всё принципиально изменится. Я слышал, как некоторые люди, имевшие опыт клинической смерти и встречи с загробным миром, говорили об ощущении “вечности”, то есть об отсутствии ощущения времени, и при этом, что удивительно, описывали сменяющие друг друга события. Кажется, будто прошлого и будущего не должно быть вовсе, а этот эфемерный настоящий момент должен материализоваться, растянувшись вперед и назад. И, став осязаемой, картина даст обнять через себя художника.

Когда ты рисуешь подарок любимому другу, ты опираешься на свои представления о прекрасном; будучи с ним одного естества, ожидаешь, что для него красный цвет — красный, зеленый — зеленый, синий — синий, черный — черный, белый — белый, а красивое — красиво. Сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему (Быт. 1:26) — произнес Бог после того, как нарисовал нам бесконечно прекрасную картину Своей любви.

Любовь не может быть направлена внутрь — только наружу, только к себе подобному.

Что является плодом любви, пусть на примере человека? Любовь не может быть направлена внутрь — только наружу, только к себе подобному. Она вечно изливается, не вмещаясь ни в какие сосуды. Направленная в любимого человека, она переливается через край рождением нового человека, в единой плоти составленного из двух. Никакие сосуды ее не выдерживают, даже бесконечные сосуды Бога. Так и сказано — Бог создал человека из-за переизбытка Своей Любви. Сотворил Вселенную, слепил нас из кучки земли, похлопал по свежеслепленным плечам, поцеловал и вдохнул в нас свой животворящий Дух. “Первый… как это назвать? вдох? удивительное чувство. А это — как вдох, только наоборот — назову "выдох". В середине что-то ритмично стучит, разливая по всему телу… "тепло", назову это "теплом"”. Адам открывает первый раз в истории человечества глаза и видит мир, видит неповрежденными грехопадением глазами, в настоящем моменте, во всей полноте: без прошлого, без будущего, без фотоаппарата, без саранчи мыслей и воспоминаний в голове. Он впервые видит траву, впервые наступает на нее ногами, впервые видит солнце, звезды, букашек, котиков, впервые плескается руками в воде… Все это для него вместе с ним самим — совершенно новое произведение искусства. И вся эта красота для него ценна не сама по себе, а является окном к Художнику, через которое он смотрит Ему в глаза. И, обратной творческой реакцией, Адам воспевает устами из сердца хвалебную песнь Творцу, под музыкальный аккомпанемент всей бессловесной природы. Все его существо и всякое дыхание — хвалят Господа.

А потом грехопадение, человек ломается, ломая вместе с собой весь мир. У истории новая функция — исцелить нас. На человека надевается смирительная рубашка “кожаных риз”, появляется “время” в привычном нам виде. Вся красота земная стремительно сливается в бездну прошлого и вызывает все меньше удивления, проходя через настоящее; становится чем-то само собой разумеющимся и приевшимся. Мы не можем оценить эстетику листка как творческого произведения — он просто такой, какой должен быть, он естественный. Да и вообще, чему тут удивляться — все само образовалось, естественным образом, в соответствии с законами физики. Лукавый разум видит Бога каким-то скучным алгоритмическим художником — Он просто написал код и нажал пуск, а дальше все сгенерировалось само.

Для удовлетворения творческой жажды человек ищет нового... Вот только “новое” стремительно заканчивается...

Приедалось постепенно, конечно: художники рисовали людей и пейзажи и были довольны. И это тоже слилось в прошлое, приелось, надоело. Для удовлетворения творческой жажды человек ищет нового... Вот только “новое” стремительно заканчивается — путешественники не знают, куда бы еще слетать в поисках экзотических природ и культур, а художники не знают, что придумать, чем бы удивить. Ладно, давайте просто в истерике бить уже существующие идеи друг об друга и сходить с ума, а назовем это — “постмодернизм”.

И среди этого постоянного потока новизны, стремительного развития технологий, смены мод, музыкальных и художественных стилей стоит храм. Он, почему-то, не заинтересован в этом процессе, хотя и обладает ярко выраженной эстетикой — человек заходит сюда и первое, что получает, — это эстетическое впечатление. И оно, для молодого современного человека, часто, не самое лучшее — бабули в колхозных платочках слушают какую-то старческую концертную штуку. А тут еще и совершенно скучный образ Рая с облаками и ангелочками в белых тогах. “Вот это и есть Бог и религия?” Как на это можно возразить? Конечно, Церковь — организм не от мира сего, это мост в ту самую Вечность, Которая находится вне времени и Ее неизменность это символизирует. Но, с другой стороны, то, что мы слышим и видим в храме, — это ведь не прямой чувственный эфир из Царства Небесного, это музыка, которую написали люди, народ; это божественные смыслы, пропущенные через многовековую народную культуру. Достаточно посмотреть, насколько разнообразные чувства могут вызвать стили церковного пения разных стран: слушаешь одно — кажется, что ты не в храме, а на оперном концерте; слушаешь другое — покрываешься мурашками и не знаешь, где ты — на небе или на земле.

Но мне кажется, все же, что какой-нибудь даже самый невероятный и молитвенный афонский распев, если ты при этом не понимаешь поемых слов и не вникаешь в их смысл, остается хоть и высоким, но лишь душевным переживанием. Оно превозносит бессловесную часть души, подтягивает ее, настраивает на восприятие божественного смысла — но если душа, вознесенная им, не вкусит заложенное в пение слово , то это пение останется просто красивым резным киотом без иконы. Церковь — это слово. Слово — это то, что соединяет земное с небесным. Слово воплотилось и проложило через Себя путь. Ритмичным и внимательным повторением слов Иисусовой молитвы человек способен остановить время, вкусить вечность, будь он наедине со звездным небом или в шумной толпе в метро. А то, что открывается совершенным, настолько красиво и невероятно, что подвижник готов заколотить окошко своей афонской кельи, лишь бы не отвлекаться на все эти “прекрасные земные виды”.

Царство Небесное  —  это таинство.

Царство Небесное — это таинство. Это значит, что, взаимодействуя с нами, Оно находится вне поля наших представлений и ощущений. Единственное, что в явной форме сюда долетает, — это слово, и единственное, чем душа может ответить, — это “поверить на слово”, это вера. Что-то таинственное есть в каждом из нас, частица этого Царства… Может, эта частица и входит в реакцию со входящим Словом и, схватив за шиворот все наше “плотское мудрование”, тащит его в храм, продираясь сквозь злых бабулек, непривлекательное пение, лицемерие, скандальные новостные сюжеты о Церкви и прочее… Мне кажется, Господу умилительно смотреть на человека, который, не лицезрея никаких чудес, не испытывая на службе никаких сильных чувств, не получая никаких ощутимых впечатлений от таинств (“Ой Лукерья, причастилась и так хорошо сталооо! такая благодать!”), атакуемый житейскими скорбями продолжает твердо верить и тихо радоваться. Наверное, об этом сказал Фоме Господь: Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие (Ин. 20:29).

“Если бы человек знал, что Господь приготовил ему в Царствии Небесном, он готов был бы всю жизнь просидеть в яме с червями” — эти небезызвестные слова преподобного Серафима Саровского красноречиво демонстрируют истинный контраст между земным и небесным творчеством. Представляю, как, встретившись с последним, окажется, что мы были словно аборигены какого-нибудь карго-культа : пролетая когда-то очень давно над лесом с заблудившимся в нем человечеством, Творчество сломалось и рассыпалось в воздухе, забросав своими осколками и грузом весь лес. Аборигены, набросившись на останки, понаделали себе из дерева и соломы их копий; из чего-то сделали одежду и украшения, из чего-то музыку и поэзию, из чего-то живопись… Тысячи и тысячи лет племена культурно развивались вокруг этих осколков, сделав с ними все, что только можно; совершенно уже не представляя их истинный смысл, израсходовали весь их потенциал в последних припадках постмодернизма. И вдруг, Творчество вновь предстает перед нами живым и цельным, исполняющим свою оригинальную, высокую цель… Мы вглядываемся в Него и начинаем узнавать детальки: “вот из этого кусочка была сделана та песня, что когда-то будоражила мое юное сознание; а этим я сам пользовался, когда пытался рисовать; а вокруг этой детальки столько шума всегда было! а она вон оказывается для чего нужна. А это вообще какие-то новые части, мы таких не видели”… Хотя, скорее всего, нам будет не до воспоминаний — будет только сейчас и навсегда. Ныне и присно!

Александр Громотков, семинарист II курса

Новости по теме

Как быть, когда перед нами встает страдание… (по митрополиту Антонию Сурожскому) Монах Иларион (Карандеев) Все мы неоднократно сталкивались со страданием, как своим, так и других людей — близких и дальних, с их бедами и горестями. Но, наверное, не каждый знал, как себя вести в такой ситуации, как терпеть боль самому или как проявить сострадание к другому человеку, чем помочь, что говорить, да и говорить ли вообще, а главное, откуда черпать на это силы?
«Самое главное – не прятаться от самого себя» Иеромонах Ириней (Пиковский) Чем духовная жизнь отличается от жизни культурной, интеллектуальной? Какова роль духовника в этой жизни, и любой ли может им стать? Возможна ли исповедь «по скайпу»? Исповедаются ли друг другу священники? И что лучше для подготовки – книга с перечнем грехов или самые простые слова? Об этом говорим с насельником Сретенского монастыря и преподавателем Сретенской семинарии иеромонахом Иринеем (Пиковским).

Вадим

Шикарное эссе, спасибо большое!

Ответить